«После войны старались молчать...»
Александра Дегтерева
vmedia.one
Когда мы говорим о Международном дне освобождения узников фашистских концлагерей, нам кажется, что эти события были очень давно, словно происходили в старом кино, не по-настоящему. Однако на самом деле все это очень близко — стоит только спросить старшее поколение. К примеру, мой дедушка рассказывал, как в его родной деревне, когда он был маленьким, жил мужчина с необычной, удлиненной стрижкой. Оказалось, что у него отрезаны уши: во время войны он попал в концлагерь.
Увы, с каждым годом в мире остается все меньше и меньше свидетелей тех чудовищных событий. Поэтому, чтобы узнать больше о событиях Второй мировой войны, я решила сходить в Еврейский музей и Центр толерантности, где рассказывается история народа, сильнее других пострадавшего от войны и Холокоста.
Среди прочего особое место в музее занимает зал, посвященный Холокосту и Великой Отечественной войне. Пространство этого зала можно разделить на несколько частей.

Спереди — большой экран на всю стену, где зацикленно транслируются рассказы очевидцев. Перед ним — пара витрин с личными вещами как репрессированных, так и военнослужащих еврейского происхождения.

Слева и справа на стенах, напротив экрана, — рассказы об узниках концлагерей, о движении вооруженного сопротивления на оккупированных нацистами территориях, о людях, на свой страх и риск укрывавших евреев, и о долгожданном освобождении.

Справа также расположена мультимедийная зона — еще несколько видео с рассказами очевидцев, скамейки, на каждую примерно по три-четыре небольших экрана, на которых можно выбрать одну из тем, посвященных Холокосту, и послушать мнение известных евреев России: Владимира Познера, Людмилы Улицкой, Евгения Евтушенко и других. Кроме того, в правой части зала расставлены аудиостойки с песнями и стихами военных лет.
Напротив всей экспозиции — Зал памяти. Это закрытая площадка, где на большом экране, сменяя друг друга, транслируются имена погибших во время Второй мировой войны и Холокоста.

Именно в этом зале мы встретились с экскурсоводом музея Надеждой Машановой, с которой поговорили о положении евреев во время войны: кто им помогал, бывали ли истории со счастливым концом и как проходил процесс возвращения людей на родину.
— Расскажите, пожалуйста, историю со счастливым концом (когда хотя бы бóльшая часть семьи нашла друг друга)?

— Сейчас мне на ум приходит комикс «Маус». Арт Шпигельман — американский художник, который создал этот графический роман, — рассказал в нем историю своего отца: как они с матерью воссоединяются после освобождения.

А из нашего музея — история Марии Рольникайте. Ее еще называют советской (иногда литовской) Анной Франк, потому что она начала вести дневник, как только в Вильнюс вошли немецкие войска. В 14 лет она вместе с мамой, младшими братом и сестрой попала в гетто, где продолжала вести дневники. Когда в 1943-м году гетто ликвидировали, Марии было 17 лет. Как сильную и работоспособную, ее отправили в Штрасденгоф, потом в Штуттгоф, а маму, брата и сестренку расстреляли.
У Марии была и старшая сестра — Мирра. Ее также вместе со всей семьей переселили в гетто. В те времена практически в каждом гетто была идейная группа людей, недовольных тем, что евреи слишком покорно себя ведут. Они хотели дать отпор, насколько это было возможно, поэтому устраивали саботажи, пытаясь агитировать людей вступать в Сопротивление. В один из таких отрядов еврейской самообороны и вступила Мирра. И перед тем, как гетто было ликвидировано, активисты ушли разными путями (кто-то пробирался даже через канализацию) в леса, где был организован еврейский партизанский отряд.
Их отец еще до того, как немецкие части вошли в Вильнюс, в 41-м году вышел из дома с целью найти какую-нибудь подводу (конную упряжь), чтобы эвакуировать семью, но они разминулись… Вскоре отца призвали на фронт в Красную армию.

Встретились они — отец и две дочери — лишь после войны, в 1945 году, в разрушенном Вильнюсе. Квартира, в которой они жили, теперь принадлежала литовской семье. А им пришлось ютиться, снимать комнаты.

Мирра уехала в другой город под Вильнюсом.

Мария работала в филармонии, а ее коллега, старшая по статусу, жила в их старой квартире и ходила на работу в платьях матери…
— То есть истории воссоединения — редкость?

— Да, в основном люди терялись. Однако после войны создавались специальные списки. Правда, чудесных историй воссоединения все равно единицы, и даже если люди находили друг друга, то спустя какое-то время.

— А местные жители во время войны помогали евреям как-то укрываться?

— Да, это было. И подобных случаев очень много. Но предполагаю, что большинство таких историй мы просто не знаем, потому что во время войны, когда о спасении становилось известно нацистам, те расстреливали и евреев, и их спасителей (часто целыми семьями).

В воспоминаниях одной женщины есть история, произошедшая в украинской деревне. Некая семья прятала евреев у себя в подполье. И когда уже уехала немецкая военная часть и должны были быть на подходе «наши», они открыли подпол и сказали: «Всё, выходите. Сейчас можете спокойно и свободно поесть и попить, как нормальные люди!» В этот момент подъехали на мотоциклах три эсэсовца (они покидали деревню самыми последними). Заходят в этот дом — и видят евреев. Их и всю украинскую семью повесили.
— А другие примеры?

— Священник Алексей Глаголев и его семья укрывали евреев в Киеве.

Священнослужители в Польше, несмотря на католическую нелюбовь к евреям, помогали последним спасаться.

Больше историй можно найти на сайте Яд Вашем (израильский национальный мемориал Катастрофы и Героизма).

Но знаете, есть и ложка дёгтя.

Люди сильно боялись немцев и оккупационного режима. Рисковать жизнью было очень опасно. Конечно, они помогали — исходя из благородных побуждений, сострадания, мужества. Но иногда им были нужны какие-то гарантии — и поэтому были случаи, когда люди платили за свое убежище.

— А есть ли случаи, когда люди, участвовавшие в освобождении концлагерей, впоследствии дружили и общались всю жизнь с теми, кого спасли?

— Вы знаете, возможно, они общались на момент освобождения. Потому что это так по-человечески, когда ты видишь, в каких условиях существовали люди! А вот что было после — об этом я не могу сказать.
Единственное, что мне приходит в голову, — это история Александра Печерского, человека, который организовал восстание и побег из лагеря смерти Собибор.
Это было единственное успешное восстание в лагерях смерти. Причем было оно таким большим, что нацисты испугались, как бы его не предали огласке. Поэтому они полностью демонтировали весь лагерь. То, что нельзя было вывезти, просто закопали, а потом вспахали всю территорию и оформили ее так, будто это фермерские угодья, а никакого лагеря здесь никогда не было. После плена Александр Печерский попадал в штрафбат, затем — в другую военную часть. Он так и не был награжден — никакой славы, никакого почета. А после войны написал книгу воспоминаний «Восстание в Собиборе».

По окончании войны Александр регулярно общался со своими военными друзьями. А через несколько десятилетий он встретился с девушкой из Собибора. Кажется, ее звали Ядвига. Он приходил к ней в барак, хотя на самом деле ему нужно было пообщаться с другими людьми, которые входили в организованное подполье. Видимо, таким образом они и подружились.
Сейчас об этом вроде бы собираются снимать фильм. По-моему, главную роль должен исполнять Хабенский, но я не знаю, будут ли съемки вообще.
— Были ли в 50-е годы программы помощи по возвращению в жизнь?

— В Советском Союзе не делалось ничего, чтобы люди получали психологическую помощь. Практически каждый, кто побывал в плену или на оккупированных территориях, должен были пройти особые проверки. Им нужно было доказать, что они действительно были в плену, а не сотрудничали с немцами.

И обо всем этом, равно как и о Холокосте, в Советском Союзе говорить было нельзя вплоть до 60-х годов, потому что это расценивалось как выпячивание трагедии одного народа на фоне всех остальных. Считалось, что в войне участвовали все — всем было плохо в этот период, и каждый пал жертвой. Поэтому советский народ (иногда русский народ) не делили. Про Холокост — ни слова! Эта тема прорвалась только в 60-х.

— А после 60-х такие программы появились?

— после 60-х никаких государственных программ я не знаю. Такое могло быть разве что в какой-нибудь частной организации.
— Почему так происходило?

— Война для Советского Союза — это искалеченные люди, искалеченное поколение, в массовое сознание которого внедрялись особые ценности и устои. О войне должна была быть только красивая правда с подвигами и героями, а кому нужны эти инвалиды-военные или тем более евреи со страшными историями?
— А как устраивались судьбы выживших в концлагерях евреев после войны?

— После войны люди старались молчать. С одной стороны — чтобы не бередить раны. С другой — во многих местах евреев по возвращении снова ждали травля и погромы.
Представьте себе: все, что раньше было конфисковано немцами, теперь принадлежит другим людям! Они тоже так или иначе пострадали от немецкой оккупации и войны. И теперь должны возвращать что-то евреям?! Ну уж нет!
Антисемитизм на бытовом уровне существовал в Польше, Литве, Украине, Беларуси — практически везде. Поэтому многие евреи, возвратившись на родину, смирялись, пытались найти какие-то пути к выживанию или понимали, что нужно уезжать в Израиль, где они будут чувствовать себя людьми.
— Много ли к вам приходит людей, которые могут узнать на фотографиях своих родственников?

— Вы знаете, такое бывает. Иногда случается в экскурсионной группе, когда кто-то видит фотографию и говорит: «Ой, это же мой родственник!» Бывают такие моменты и в Зале памяти. Как-то раз одна женщина увидела в списках имя своего то ли прадеда, то ли деда. Может быть, это, конечно, однофамилец, который тоже погиб во время Великой Отечественной войны, но какая непередаваемая эмоция — близкое-близкое соприкосновение с историей!

К сожалению, у молодого поколения совершенно другое отношение к войне, потому что они не видят ничего материального. Их бабушки — это уже послевоенное поколение.

— Что значит «другое»?

— Для них война — это то, что было очень давно, в ХХ веке. Мне кажется, многие из них живут в совершенно другом мире — военная история им попросту неинтересна: их заставляют на патриотической ноте учить, что это было важно, сколько людей погибло... Поэтому у них появляется защитная реакция.

Однако до них все же можно достучаться — посредством какой-нибудь истории, которая будет им интересна. Это может быть биография конкретного человека или какой-то случай... Например, так называемые «сыновья полка» — дети, потерявшие своих родителей, всю семью и прибившиеся к какой-нибудь части Красной армии. Вот через такие бытовые и личностные моменты и можно достучаться до нынешней молодежи. А «голые» цифры на них не действуют.
— Надежда, спасибо вам большое за интервью!

— Во благо!
P.S. Давайте помнить все вместе об ужасах того времени и изо всех сил стараться оставаться людьми!
Made on
Tilda